Форум
Форум
Форма входа


Меню сайта

Поиск

Статистика

Друзья сайта
Информационный портал шансона

Майя Розова. Официальный сайт

Russian Records

Журнал «Солнечный Ветер»


Наш код баннера
Петр Лещенко. Официальный сайт



Приветствую Вас, Гость · RSS 19.02.2017, 19:38

[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
Страница 1 из 11
Модератор форума: Georgo 
Форум » Лещенко Петр Константинович » Петр Лещенко в литературе, кино, СМИ » ПАТЕФОН (Феликс ВЕТРОВ)
ПАТЕФОН
GeorgoДата: Понедельник, 14.02.2011, 02:48 | Сообщение # 1
Дирижер
Группа: Администраторы
Сообщений: 331
Статус: Offline

Предлагаю Вашему вниманию замечательный, полный светлой грусти, рассказ живущего в Германии русского писателя и публициста Феликса Ветрова. Автор родился в Москве в 1947 году, окончил отделение прозы Литературного института им. Горького. С 1970 г. публиковал повести и рассказы в журналах "Смена", "Литературная учёба", "Юность" и других периодических изданиях. Этот рассказ был издан в переводах на 10 языкох в США, Китае, Франции, Германии, Греции, Венгрии и других странах. В настоящее время автор проживает в Оснабрюке (нижняя Саксония). Многие произведения Феликса Ветрова доступны в Интернете.


"ЗАРУБЕЖНЫЕ ЗАДВОРКИ - Литературная Газета"
Дюссельдорф
Сетевое ежедекадное литературно-культурологическое издание.

№7/3, июль, 2009 - Проза


http://www.za-za.net/index.p....erk=002 >


Феликс Аркадьевич Ветров

П А Т Е Ф О Н

Рассказ




Представляю его сейчас, в эту минуту...
Ночь, зима. Он то ли на чердаке, то ли на верху древнего комода. Холод и темнота заколоченной до весны дачи. Смутный свет безлунного неба едва различим в окнах. И никем не слышимые звуки уходящего времени: скрипы, шорохи, внезапные короткие трески - сонное кряхтение медленно и неостановимо дряхлеющего гнезда. И во мраке, заваленный давно прочитанными проволглыми газетами, - уютный серый чемоданчик довоенного патефона.
...И вспыхивал свет! И раздавались звонки!
Потом - оживленные голоса - и с коробками, с пакетами вваливались родные. И я, шестилетний, выбегал в коридор на звонки и притискивался к холодным надушенным шекам, к чуть шершавым бритым подбородкам...
Расспросы, изумленные взгляды ("Как ты вырос!..), словно видели впервые, - и все это было началом праздника семейной встречи.
Как любил я ту Симину квартиру на Мытной!.. В первую комнату вводили с мороза еще в пальтишке или шубке, распутывали шарфик, стаскивали шапку - и блеск смеющихся глаз, и шутки, и умелые быстрые Симины руки. Комнат было две. Первая, где у входа стоял высокий шкаф-гардероб с зеленоватым зеркалом, тахта с расшитыми подушками, ближе к окну - овальный обеденный стол, у окна - стародавний буфет с толстыми срезами граненых стекол, где за ними в темной глубине мерцала обычная житейская дребедень: посуда, стекло, фарфоровые собачки, хрусталь... Но каким ликованием сердца бывал всякий приезд в этот родной дом с узбекскими тарелками, развешанными на стене, где всегда стоял тревожащий какой-то восточной далью, смешанный запах кофе и Симиных папирос... За первой обнаруживалась крохотная розовая комнатка, похожая на маленький игрушечный театрик - в ней должны были жить не люди, а расфуфыренные кружевные куклы, а дверь ее навсегда осталась чудом детства: она вдвигалась прямо в стену, как в поезде метро, так что раздевшись под веселым взглядом Симиного мужа Исламбека, - я кидался к той двери и принимался играть в машиниста и дежурного по станции в одном лице:
- Двери закрываются...
- Готов?
- Готов!
...Но вот, все сходились и рассаживались вокруг круглого стола... Ели и пили, ужа-асно долго говорили про то, про се, затем торжественно вынимали из-под толстой юбки красавицы-"бабы" котел горячего рыжего плова - и начиналось ритуальное таинство вкушения и оценки дела рук Исламбековых: отведывания и раздачи с большого блюда дымящей, пряно-пахучей еды, и все ели, причмокивая и качая головами, и поднимали рюмки, и улыбались, и возносили хвалу Исламбеку, а я все ждал и ждал, когда же это кончится, потому что г л а в н о е было впереди.
Я томился в ожидании и изнывал...
Нет, это тянулось бесконечно! Куда было им столько есть, пить, говорить и смеяться каким-то дурацким а н е к д о т а м?..
Но вот... но вот... Стол с закусками и бутылками отодвигался к окну, открывая пространство голого пола, запихивались в кукольную комнатку стулья. Длинный Исламбек снимал со шкафа небольшой серый чемоданчик. Из другого чемоданчика извлекались тяжелые черные пластинки в разодранных бумажных конвертах - и это значило, что час пробил и время мое - пришло.
Стиралась пыль с верхней крышки, откидывался язычок замочка и открывалась взгляду еше недвижная и неслышная внутренность аппарата. О, то было роскошное приобретение - конца двадцатых или начала тридцатых - английский патефон с известным значком на внутренней обивке крышки - белая собачонка, наставив ухо, смотрит в рупор граммофона под надписью "His Master's voice"- мета времени, эмблема-символ тех лет.
Подобно книгам, тот патефон имел судьбу. Рассказывали, будто сложными путями он добрался в Москву из Варшавы в комплекте с пластинками - увесистыми черными дисками с красными наклейками в золоте надписей и узоров - "C O L U M B I A".
О, им гордились! Он был дороже, наверно, всех этих нынешних многотысячных "Грюндигов", "Филип-сов " и "Сони", и трепетное отношение к нему, прошедшему чрез все испытания семьи, познавшему ночи обысков и даль эвакуации, - звучало в предостережении, которое адресовалось мне:
- С м о т р и, н е с о р в и п р у ж и н у!..
(Там сбоку была такая дырочка, куда надлежало вставить серебряную заводную ручку вроде тех, какими в морозы пытались запустить моторы своих "эмок" и " полуторок" свирепые шоферы.)
Вы понимаете, к а к о е д о в е р и е оказывалось мне?
В мои руки до конца вечера вручалась музыка, железное сердце патефона, и я проникался сознанием великой ответственности. С умным видом я осматривал механизмы - блестящие рычажки, торчавшие из-под диска по углам коробки, потом отбирал иголки и особой бархоткой протирал тяжелые черные круги в расходящихся радужных лучах.
- Долго ты там?! Заводная ручка входила в свое гнездо.
- С м о т р и, н е с о р в и п р у ж и н у!..
Я чуть нажимал, чувствуя мягкое сопротивление... Один поворот, второй... Надо было повернуть ровно двадцать пять раз. А после жеманно заворачивалась утиная шея головки с мембраной и диск трогался с места.
Какое веселье влетало в дом! Еще молодые, еще нестарые, еще... ж и в ы е - они принимались радоваться на свой лад, как радовались в их пору - крутили все подряд, фоксы и танго, и польки, и вальс-бостон... Кружились, носились по тесной комнате, толкались, падали на тахту и картинно обмахивались платками и снова кружились - неузнаваемые лица, странно закинутые головы, иные, незнакомые и непости-жимые выражения глаз. И - р а д о с т ь, хохот, светлый вихрь, короткое счастливое бешенство любимых родных людей...
Кричали, чтоб я нашел ту или другую пластинку (самым страшным, помимо сорванной пружины, было - р а з б и т ь п л а с т и н к у!), и я торопливо перебирал бесценную стопку неведомым образом запрятанных в черную мерцающую поверхность, поющих голосов.
Магический миг касания острия к убегающему черному желобку... И - оркестр, откуда-то из далей прошлого... из неизъяснимого пространства... и певуче-шелестящий металлический голос дрожью мембраны:

Цирк - шумит - гремит - смеётся!
Гул несется сверху вниз!
И-и могу-уче ра-аздаётся:
"Рыжий, браво, браво, бис!.."

То был голос Петра Лещенко и пел он о гибели отважного циркача, сорвавшегося с трапеции оттого, что ушла с другим любимая...
- Ту сторону поставь!
А на той стороне невыносимо-грустное, оттого, что одиночество и не удалась жизнь:

Пусть муж обманутый и равно-ду-ушный
Жену поко-орную в столовой ждёт...
Любо-овник знает: она - послушная,
Мольясь и плача, опья-ать прыдёт...


Гости замирали, обступив коробку патефона. А я всё силися понять - где же там внутри обитают все эти маленькие человечки - и циркач, и Мусенька родная, и Дуня с блинами, и Петр Лещенко, и музыканты со скрипками и заунывными аккордами гавайских гитар, и Александр Вертинский вместе с М.Брохесом (рояль), Вертинский, который так усмешливо и горестно картавил мурлыкающим напевом...

Боженька! Ла-асковый Боженька!
Что Тебе стоит к весне
Глупой и малой Безноженьке
Ноги приклеить во сне?..


Под Вертинского не танцевали. Пригасив верхний свет, слушали в полумраке, а я смотрел на них в их лица, в полуприкрытые глаза, в неясные полуулыбки, ешё не ведая, что все мы - лишь временная условность, лишь ожившие призраки, и напрасно силился что-то втолковать и разъяснить нам грозный пророческий голос:

Мчится бе-шеный ш-шар!
И - летит в бесконечность,
И-и смешны-ые бука-ашки
О-облепи-или его!
Гу-усто, густо жужжат!
И - с расчетом на вечность,
И-исчеза-ают как дым,
Не узна-ав ничего!..

Но снова вспыхивал свет!
И вновь начиналось беспечное буйство: вдруг сбросив чопорную неприступность, Миша распускал узел галстука и напяливал цветастый Симин халат, Исламбек влетал в комнату в чалме из длинного шарфа, с ножом в зубах и с ножами в руках, Миша рычал и хватал со стола нож для разрезания торта, и они совершали свое коронное действо - "Танец с кинжалами" - под какой-то бравурный патефонный мотивчик: носились, издавая боевые кличи, сверкали клинками, наскакивая друг на друга, жутко вращая глазами, все помирали со смеху, и я прыгал до люстры - потому что это и было то г л а в н о е, чего я так ждал.
А патефон крутился, крутился...
Счастливые, помолодевшие - как могли старались забыть самих себя мои кровные. Как радостны бывали они в те вечера, когда я еще знать не знал их судеб - где на долю почти каждого выпали и в о й н а, и т ю р ь м а, и ожидания близких из лагерей, и тысячи бед, и тысячи обид, и - удушающее сознание бессилия перед неоспоримой силой неограниченного всевластья.
Но тогда, те редкие дни праздников - я до боли хлопал в ладоши, а после сидел и сонно смотрел на вращение пластинок, не в силах уразуметь - куда исчезают сверкающие паутинки-витки последней дорожки звуконосной спирали, куда канут они, сбегая к краю наклейки?.. Постичь эту тайну было так же невозможно, как понять впоследствии исчезновение родных людей - которые были, вот тут, рядом, ощутимые дыханием, теплом рук, голосами, улыбками и - растаявшие из бытия.
Вечность...
"В е ч н ы й п а т е ф о н!" - говорилось с уважением. - "Если, конечно, не с о р в а т ь п р у ж и н у. А так - в е ч н ы й!"
Сущая правда! И уж нет нигде тех людей, что рассуждали об этой вечности механизма музыкального ящичка с оцепеневшей собачкой на этикетке. Где они? Слышат ли ту музыку, и если думают - помнят ли те вечера на Мытной?

Их ведут слепы-ые капитаны
Где-то утонувшие давно-о...
Утром их седые карава-аны
Тихо опускатся на дно-о...


Да, вещи имеют свою судьбу.
И у каждой из судеб - свой сюжет.
И тот патефон сыграл свою роль в последней усмешке неумолимой судьбы.
Спустя годы - Сима затеяла строить дачу, и на десятилетия затянулась великая эпопея. Денег не было - долги, долги, ломбарды и головоломные комбинации величайшего из финансистов - нашей Симы... Потихонь-ку появились фундамент, летний домик, яблоньки... От лета к лету поднимался и, наконец, обозначился дом-махина - подстать соседским генеральским особнякам. А там однажды и патефон запел старыми мелодиями на даче, заглушаемый грохотом самолетов, плывущих во Внуково.
Шли годы и десятилетия, всё короче и тоньше делалась паутинка-виток, связующий Симу с жизнью. Она дряхлела, слабела, и однажды вдруг оказалась маленькой, тяжко и хрипло дышащей старушкой с усталыми, но по-прежнему молодыми задорными глазами. Без материальных подпорок ветшала и дача, предмет высшей гордости неунывающей Симы и во всем покорного ей Исламбека. Давно на вторую половину жизни перевалил я сам, немолоды сделались Симины дочери и долговязые усатые парни, их сыновья, мои троюродные братья, заявляясь на дачу, покуривали "Ронхилл" и лениво обсуждали фильмы с кассет видео...
Вышло так, что мне пришлось стать при Симе как бы доверенным лицом. Я знал: она только и жива еще идеей большого ремонта дачи. Но где могла она добыть эти злосчастные деньги?... А залезать в долги под конец жизни... нет, на это Сима идти уже не могла. Сидя вечерами в своем кресле (уже несколько лет она не могла спать лёжа из-за одышки), - Сима ворочала мозгами, изобретала и калькулировала, строя планы и проекты. И в один из вечеров я услышал в телефонной трубке её задыхающийся веселый голос:
- Слушай, я всё придумала! Ты поедешь и дашь объявление...
И спустя сколько-то недель в приложении к "Вечёрке" появилась крохотная публикация:

"ПРОДАЮ: старый
заграничный патефон в
рабочем состоянии и перину.
Тел. 122 16 61"

Дабы не вносить смуту в души дочерей, Сима дала наш телефон. И помню дни после выхода в свет той газетки: наш телефон едва не сгорел от ежесекундных звонков.
Эпоха ретро?
Мода на старину?
Чужие, наглые, алчные и хамоватые голоса домогались нашего патефона. Я сообщал Симе о наплыве покупателей. Мы толковали о цене - сколько просить? Вещь, в сущности, музейная, механический антиквариат... Сошлись на тогдашних пяти сотнях, и с тупым отзвуком в груди я стал называть эту сумму покупателям. Наконец, сговорились с одним голосом: он показался не таким "крутым" и "деловым". И я позвонил Симе.
- Но ведь его ещё надо привезти с дачи... - сказала она неуверенно. - Надо проверить... Потом - зима...
И я понял, что и ей также больно расстаться с ним, как и мне. А, может, и насравнимо горше: почём нам знать - ч т о и в к а к о й ц е н е для других?
- Ну как - отдаём? - спросил я напрямик.
Сима промолчала. Она поинтересовалась - не спрашивают ли перину? - перину не спрашивали.
И когда позвонили снова насчет патефона, я сказал, что вопрос решен и больше не о чем говорить.
А спустя несколько коротких недель, Сима ушла туда, откуда нет возврата. Ушла, не отдав чужим тех дней, тех вечеров, той улетевшей и в клочья разнесённой радости, когда все ещё были вместе, когда бы-ла семья, и собачка на крышке усердно вслушивалась в голос своего хозяина, сохраненный резцом навсегда...
Навеки... Навсегда...
У каждого свой счёт с вечностью.
И как коротка, в сущности, вечность земного человеческого пути. Для многих наш патефон, и правда, оказался в е ч н ы м - он пережил целое поколение сильных, нещадно намученных, неунывающих людей, и сейчас, когда совсем не изменившись, он способен как прежде зазвучать музыкой прошлого, ч т о снится ему в тёмноте забитой до весны, громадной ночной дачи?
Куда плывёт он с нами на плоту жизни, сопровождая наш род?
Не знаю.
Затупились и поржавели старые иголки.
Но всё равно, стоит ровно двадцать пять раз повернуть серебряную ручку и...

По-омнишь - весной, день золото-ой
Си-иние во-олны мо-оря...


Я мысленно пробираюсь туда, в ночной, заснеженный дачный посёлок, перелезаю через забор, ухаю в сугроб и правдами-неправдами проникаю в дачу.
Ощупью нахожу в темноте дорогу к комоду и снимаю уютный маленький чемоданчик, ставлю на голый стол и приникаю лицом к крышке.
И запах - солидный, верный и вечный, не меняющийся за десятилетия запах заграничного клея ударяет в голову.
Я опускаю лицо на крышку и сижу в тишине и темноте, закрыв глаза, не в силах шевельнуться и спугнуть это чувство встречи с теми, кого - н е т. И чувствую - крышка тёплая. Она не остыла за годы тишины, и чудится: там, внутри, поселены живые люди. и это их живое тепло проникает из кожаной крышки в лоб, запол-няя собой ломящую болью и тоской по невозможному, грудь.
А за окном ветер гонит и гонит, унося в темноту, частички времени, он не унимается, дует всё сильней, сильней - и всё быстрей и неудержимей уносится время.


Сообщение отредактировал Georgo - Понедельник, 14.02.2011, 23:32
 
GlebWДата: Пятница, 29.04.2011, 15:57 | Сообщение # 2
Музыкант
Группа: Пользователи
Сообщений: 26
Статус: Offline
Георгий, спасибо за то, что вспомнили Ветрова. Очень тонкий, наблюдательный человек и прекрасный стилист.
 
Форум » Лещенко Петр Константинович » Петр Лещенко в литературе, кино, СМИ » ПАТЕФОН (Феликс ВЕТРОВ)
Страница 1 из 11
Поиск:

Copyright petrleschenco.ucoz.ru © 2017
Сайт создан в системе uCoz